Импровизация на скорости жизни. Пересказ.
Расскажите, а вот импровизация — чем она отличается от стендап-комедии и от актёрского мастерства вот в классическом таком понимании?
Чем импровизация отличается от стендапа и от актерского мастерства в принципе. Я объясняю так:
В стендапе ты на сцене один. И ты «рассказываешь». Сначала рассказываешь — потом, во вторую очередь, показываешь. Ты рисуешь картины в голове у зрителя красками из своих слов. «Я вхожу в кабинет, а там…» — и зритель уже в кабинете, но только потому, что ты его туда позвал словами.
В импровизации на скорости жизни всё наоборот. Ты «показываешь» — и только потом, если останется время и силы, рассказываешь. Ты не зовешь зрителя в кабинет. Ты садишься на воображаемое стул за воображаемый стол, смотришь в окно, берешь листок бумаги и зритель оказывается рядом, сам того не заметив. Потому что он уже там. Он внутри.
Импровизатор — это три человека в одном теле. Ты стоишь на сцене и в каждую секунду находишься в трех состояниях:
1. «Ты драматург» — ты создаешь текст здесь и сейчас, у тебя нет черновика.
2. «Ты актер» — ты этот текст исполняешь, голосом, телом, мимикой.
3. «Ты режиссер» — ты смотришь на себя со стороны и говоришь: «Стой, не уходи в сторону, там потеряешь партнера, он может не увидеть, что ты делашеь».
И ты переключаешься между ними быстрее, чем моргаешь. В начале, конечно, у меня была каша в голове. Я то начинал режиссировать партнера вместо того, чтобы играть, то забывал, кого я играю, потому что увлекся текстом.
Актер же — он ходит под властью режиссера и драматурга. Это освобождает в каком-то смысле. И это делает эту профессию очень пластичной, динамичной, даже опасной. С пиками и провалами. Очень сложной. Недаром ей нужно долго учиться.
Чтобы стать импровизатором, кстати, нужно учиться. Как актерскому мастерству. Не меньше. А может, и больше. Потому что актер может спрятаться за режиссером: «Меня так поставили». А импровизатору прятаться не за кого.
Я сейчас упрощаю, конечно, но стендап-комиком можно стать, просто выступив на открытом микрофоне. Да, есть школы и я учился в одной. Но считается, что настоящая школа стендапа — это сцена и открытые микрофоны. Ты учишься через боль. Через поиск смеха. Через мольбу: “Ну посмейтесь, ну я же работал над этим, ну! У меня в голове это было очень смешно.”
В импровизации же, а конкретно в импровизации на скорости жизни, всё наоборот. Если ты гонишься за смехом — ты предаешь импровизацию и возможно не получишь того смеха, которого заслуживаете ты и твой партнер.
Дэвид Паскуэйзи говорил, что смех — это побочный эффект, а не цель. Как тепло от лампочки. Ты включаешь свет, чтобы видеть, а не чтобы греться.
Но, опять же, есть разные жанры. Быстрая импровизация, батловая, соревновательная — она требует шуток. Коротких, резких. Иногда — за счет партнера. Но это уже другая история.
Стендап-комик учится на своих провалах, падениях. Он выходит, падает, встает, снова падает. И в какой-то момент перестает бояться боли. Импровизатор тоже падает. Но он с партнером, поэтому он учится падать красиво. Это также больно. И еще он учится вставать так, чтобы партнер не споткнулся о тебя, чтобы партнеру было удобно.
Импровизация на скорости жизни очень близка к жизни. Опасно близка.
В жизни, если ты предал человека — всё. Он не будет с тобой общаться. Даже не объяснит почему. Ты больше никогда его не увидишь. А если и увидишь, то он будет тебя избегать.
В импровизации же, если партнер решил “подставить” тебя, “подстебнуть”, ради смеха, ради короткой реакции зала, то воот в той самой длинной форме, которую я продвигаю как «самую честную», — там это неприемлемо. Вообще. Потому что это предательство. Маленькое. На секунду. Зал смеётся, а ты уже не доверяешь этому человеку до конца спектакля.
Хотя… Если вы уже наладили контакт с человеком на сцене, если вы играли вместе много раз, если вы знаете немножко его жизнь — его ежедневные боли, его смешные слабости — тогда можно входить в зону риска. У актёров это называется «расколоть партнёра». Заставить его засмеяться не по сценарию. Это игра. Это вызов.
И это работает. Но только если между вами есть доверие. Если вы его заработали. А иначе — это не вызов. Это удар ниже пояса.
Разные жанры… Они все где-то рядышком ходят. Как соседи по лестничной клетке. Но вот что я понял, и это важно: «Зрителю всё равно”.
Понимаете? Всё равно, как ты пришёл к тому, что они видят на сцене. Если это талантливо, то ему все равно, шел ты к этой точке успеха через череду репетиций, через боль открытых микрофонов или через магию чистой импровизации из ничего — ему без разницы.
Он видит финал. Ты стоишь на сцене. Ты говоришь. Ты движешься. Это какая-то форма, которая либо захватывает, либо нет.
И, по сути, тебе самому тоже должно быть всё равно.
Я вспоминаю слова Алексея Балабанова. У него была лучшая похвала для актера. Он смотрел дубль, а потом говорил: «Это было красиво. Давайте переснимем ещё разочек.»
Не “правильно”, не “смешно”, не «точно по тексту», а «красиво». Вот что остаётся. Вот что видит зритель. И вот к чему мы должны стремиться — не важно, импровизатор ты, стендап-комик или драматический актёр. Красиво.
Я сам не всегда до этого дохожу. Часто гонюсь за «честно» или за «смешно». Но когда получается красиво — я это помню.
А зрителю всё равно. И мне тогда тоже должно быть всё равно, как я к этому пришел. Но почему-то не всё равно.
Человек-импровизатор должен быть смелым. Так кажется. Потому что выходить вот так — без текста, без роли, без заученных реплик — это страшно. Он выходит “неподготовленным” — и этим он уже уязвим перед зрителями. Он не репетирует. Не заучивает.
Но это, конечно, миф. Что импровизатор совсем не репетирует.
Давайте разберемся. Если вы берете английское слово *repeat* — повторение. Да, отсюда «репетитор», отсюда «репетиция». Если под репетицией понимать повторение одного и того же снова и снова — то нет, импровизатор не репетирует. У него нет одинаковых дублей.
Но он готовит. Он не готовит роль. Он готовит себя.
Он подготавливает себя к импровизации, вводит себя в определенное состояние — импровизационное, игровое. Когда ты открыт всему. Когда ты расслаблен и сосредоточен одновременно.
Это состояние — оно как равновесие на одной ноге. Чуть перенапрягся — упал. Чуть расслабился — тоже упал.
В разных жанрах импровизации говорят по-разному. В короткой, быстрой форме, баттловой, соревновательной — там говорят «тренируются». Занимаются. Отрабатывают реакции, связки.
В длинной форме, импровизации на скорости жизни – там другое. Там ты не репетируешь сцену. Ты репетируешь себя.
Получается, смелость ходит рядышком с уязвимостью. Как две сестры, которые держатся за руки, потому что по отдельности им страшно.
Это называется «мягкая сила». Я так называю. Мягкая сила — это когда ты способен в моменте раскрыться перед абсолютно незнакомыми людьми. Которых ты не знаешь. Вот они пришли. Сидят в зале. У каждого своё представление о том, на что они пришли. Кто-то ждёт комедии. Кто-то — психотерапии. Кто-то просто пришел с другом, потому почему нет..
И в какой-то момент ты открываешься им. И тут ты ловишь тот самый большой страх, потому что, когда ты показываешь, где ты уязвим, то любой человек в этой жизни — вот в нашей, понимаете, в этой жестокой жизни — может взять твою слабость и использовать её. Против тебя.
Сказал кому-то, чего боишься — и через неделю тебя ударили именно туда. Не потому что злой человек. А потому что это самое уязвимое место. И если ты его показал — кто-то обязательно туда нажмет.
На сцене — то же самое. Но там есть одно отличие. Зритель может нажать. Он может засмеяться не там. Может замолчать. Может уйти в телефон. Это всё — удары.
Но партнёр… партнёр не должен.
Если ты открылся на сцене, показал свою слабость — персонажную, человеческую — и партнер использовал это против тебя ради смеха… это предательство. Мы оправдываем это тем, что зал смеётся. Особенно если зал смеётся взрывным, мощным, но коротким смехом.
Поэтому часто смелость без доверия — это не смелость. Это самоубийство.
Вот чему учит импровизация на скорости жизни. Ты выходишь. Ты открываешься. Ты рискуешь, что любой человек может взять твою слабость и использовать против тебя. Но ты всё равно выходишь. Потому что без этого — нет искусства. Есть только защита. А защита — это скучно.
Я выбираю уязвимость. И смелость, которая ходит с ней рядышком. Даже когда страшно. Особенно когда страшно.
Но в этом и кайф импровизации. Здесь работает принцип заботы о другом человеке. Настоящий импровизатор не будет так делать. Он не ударит в слабое место. Потому что он видит эту уязвимость. И она для него — не мишень. Она для него наоборот – подарок.
Я долго думал, что слабость надо прятать. Что на сцене нужно быть неуязвимым. Как Супермен. Как броня. А потом увидел TJ&Dave — и всё перевернулось. Они выходили и были… открытыми. По-настоящему. И зрители это чувствовали. И плакали. И смеялись. И аплодировали стоя.
Уязвимость — это суперсила. Если ты умеешь туда идти. Если ты осознаешь, где у тебя те части жизни, которые открывают тебя перед другим человеком. Делают тебя слабым в его глазах. И он может в моменте просто тебя убить — если он нехороший человек.
Это страшно. Очень страшно. Страшно даже думать о том, что ты можешь туда идти.
Но это и есть живое. Это то, что делает человека человеком. Супермен — это не человек. Понимаете? Супермен — это Супермен. У него нет слабости характера, не одной. Есть только криптонит.
Все самые классные роли — они объемные, то есть герой не хороший или плохой, он и хороший, и плохой одновременно. Там есть суперсила.
И там есть супер-уязвимость. Если нет супер-уязвимости — ты не суперчеловек а на сцене в ограниченное время которое у нас есть должны оказаться только суперлюди. Если этого нет, то ты просто функция. Инструмент. Робот в красивой обертке.
Я видел много импровизационных спектаклей. И хороших, и плохих.
Плохие — это те, где актёры защищены. Где они ничем не рисковали. Где они вышли и отыграли «как надо», как от них ожидали, и они были совершенны.
А хорошие — это те, где я видел, как у человека дрожат руки. Или голос ломается. Или пауза слишком длинная, но ты понимаешь: он сейчас не играет. Он сейчас живёт.
И здесь какая штука. Зрители смотрят и думают: «Ну, это актерство. Это просто человек так играет.»
Никто не узнает.
Понимаете? Все думают, что это актерство. Потому что базовая актерская культура, театральная наша, русский психологический театр — всё это работает на то, чтобы зритель верил: «Это роль. Это образ. Это не он на самом деле.»
В импровизации на скорости жизни мы играем от себя и от партнера, здесь нет казалось бы, предлагаемых обстоятельств. Вернее, они есть. Предлагаемые обстоятельства — это твоя собственная жизнь. Она сталкивается с жизнью твоего партнёра. Пересекается становится третьим миром и ты начинаешь там жить.
По сути, ты играешь себя и около себя. Образы могут быть составными. Композитными. Они собираются из отголосков людей, которые прошли мимо тебя когда-то. Очень важных. Которых ты до сих пор помнишь. Ты был ребёнком был. Или подростком. Или уже взрослым.
Людей, которые тебе родные — и в прямом смысле, и в переносном. Они все влияют на тебя. И в конце концов образ, который появляется на сцене — это ты. Но это не ты.
Так можно себе сказать, чтобы не было совсем страшно. Когда вы импровизируете и понимаете: «Вот это я сейчас. Только что. В моменте. Вот это я» — и становится страшно. Потому что ты понимаешь: ты только что признался себе в чём-то, чего в словах еще не было.
В этот момент можно сказать себе: «Это я. Но это не я. Это я, но это образ.»
Но иногда пробегает. Вот так вот пробегает — и ты чувствуешь. А потом забываешься. Потому что нужно концентрироваться. Продолжать. Внимание нужно сохранять. Смотреть, что происходит. Кто что говорит. Куда пошёл твой партнер, что взял.
А потом ты выходишь из импровизации и некоторое время за тобой ещё идёт шлейф. Импровизационный шлейф. Не сцены — а мира. Потому что ты входил в мир. Не в декорации. Не в предлагаемые обстоятельства, которые придумал кто-то другой. А в настоящий мир. Свою жизнь. Жизнь партнёра. Их пересечение.
И здесь начинается рефлексия: «Почему я это сказал? Почему у меня дрогнул голос? Откуда взялся этот персонаж — тот, который боится отца?»
Со временем ты перестаешь задавать эти вопросы. Ты просто отмечаешь это для себя и принимаешь это.
Потому что основной принцип импровизации — это принятие. Ты это принимаешь. Да, это было. И всё. Идёшь дальше.
Но шлейф всё равно идёт. Иногда час. Иногда день. Иногда всю жизнь.
Иногда я вижу, что люди идут в импровизацию для терапевтических целей.
Я это видел много раз. На курсах. На мастер-классах. Человек выходит на сцену, начинает играть — и вдруг у него срывается голос. Или он замирает. Или начинает плакать. И все в зале думают: «Вау, какая глубина». А на самом деле — это не глубина. Это крик о помощи человека, который пришёл не по адресу.
Я говорю это не для того, чтобы кого-то осудить. Я сам так делал и даже может быть продолжаю делать.
Есть мнение, что сцена импровизации, именно на скорости жизни — это такой безопасный контейнер, где можно «проработать» свои тараканов. Выходил, играл боль, играл страх, играл обиду на родителей. И зрители хлопали. А я чувствовал пустоту. Потому что ничего не проработал. Я просто выставил свои раны на всеобщее обозрение — и ушёл. Это не терапия. Это стриптиз.
Хорошо это или не очень — я не знаю.
Но нужно отмечать, нужно признавать терапевтические моменты. «Ага, меня сейчас накрыло. Ага, это про мою маму. Ага, я боюсь именно этого.»
Но если у вас действительно проблемы — идите к специалисту. Человеку, который учился этому долго. У которого есть образование, супервизия, терапевт и, скорее всего, своя терапия. Он вам всё разложит. Без сцены. Без зрителей. Без аплодисментов.
А импровизация — это вид сценического искусства. Надо понимать: это не психотерапия. Даже близко.
Но есть люди, которые идут туда осознанно ради этого. Ищут исцеления. Ищут ответов. Ищут себя. И здесь нужно себя остановить.
Я научился делать так. Сейчас — да. Раньше — нет.
Выхожу из сцены, и внутри что-то ёкает. Какая-то правда, которая была не про персонажа, а про меня. Я сажусь, выдыхаю и говорю себе:
«Это есть. Я только что увидел в себе что-то. Мне понравилось — не понравилось. Я осознал это. Я принял, что это у меня есть.»
И всё. Я здесь останавливаюсь. Дальше не иду в глубину. Уже не надо. Нет.
Потому что вы можете себе навредить. Просто навредить. Самолечение — оно работает только в рекламе. А в жизни — оно работает ровно до первого серьезного удара. А потом оказывается, что вы не вылечились, а замаскировали боль под что-то.
Я это знаю. Не по книгам. По своим собственным ошибкам.
Потому что импровизация дает иллюзию безопасности. Иллюзию того, что ты можешь «раскрыться» и «прожить» — и тебе за это ещё заплатят аплодисментами.
Не надо.
Если вам больно — идите к специалисту. Настоящему, с дипломом, с опытом. С кабинетом, где нет зрителей. Только вы и он.
А на сцену выходите играть. Не лечиться. Играть.
Поэтому я теперь останавливаюсь. Отмечаю. Принимаю. И иду дальше — в сцену, а не в себя. Себя я оставлю для терапевта. И для дома. И для тишины.
А на сцене — я персонаж. Который похож на меня. Но это не я. И это спасает. Ровно настолько, чтобы не сойти с ума. И не навредить себе.
Некоторые люди идут в импровизацию, чтобы как-то раскачать себя. Разговориться. Пообщаться с людьми. Найти друзей. Расшевелить эту внутреннюю динамику.
Потому что очень много… есть такое очень хорошее английское выражение: “socially awkward”. Человек, который чувствует себя неудобно в окружении других людей. И таких — большинство. Понимаете? Большинство.
Просто ты приходишь куда-нибудь и думаешь: «М-м… всё было бы хорошо, если бы людей не было. Всё было бы хорошо. Мне бы здесь очень нравилось. Здесь очень красиво. Вот если б людей убрать — и я один остался. Или одна. Вот было бы здорово.»
Я узнаю это чувство. До сих пор узнаю. Когда захожу в шумную компанию и хочу сразу выйти. Не потому что люди плохие. А потому что контакты — это энергия. А энергия не бесконечна.
Но импровизация, сам настрой, сами принципы… Забота о другом человеке, например. Если ты заботишься о партнёре и партнёр заботится о тебе — выходите на сцену и чувствуете, что могли бы там, в импровизационном мире остаться.
Потому что, самая большая задача в импровизации — сделать так, чтобы человек захотел провести с тобой пять минут.
А это очень сложно.
Понравиться — даже не «понравиться», а вот: вы встретились, можете разойтись и больше никогда не увидеться. Но сделать так, чтобы человек захотел эти пять минут с тобой провести — это иногда просто неразрешимая проблема для многих.
Вы видите это в метро. Человек едет — и он в своём мире. Ушёл. Сидит. Или она сидит в телефоне. Или даже без телефона — закрытая, замотанная. Вся одежда говорит: «Я закрыта». Она села на одно место, и ей неудобно. Она могла бы пересесть на другое — но никогда не пересядет. Потому что всё застывшее бытие какое-то.
А импровизация… она не то чтобы раскачивает. «Раскачаться» — это значит вывести себя из равновесия. А здесь наоборот. Импровизация, сама система, позволяет тебе прийти к балансу.
Я себе представляю корабль. Такой, знаете, он наклонен у него крен на один борт — это все мы. Мы по жизни все вот такие кривые, мы плывем, но если посмотреть на нас со стороны, то картина будет где-то смешной даже, в хорошем смысле.
А импровизация как система — она тебя к балансу приводит. К твоему личному балансу. Не сразу. Но приводит, приводит. Если ты идешь в неё, а не убегаешь.
Если человек интроверт — он может заниматься импровизацией. Если он хочет. Самый лучший комик — интроверт. Самый лучший импровизатор — интроверт.
Я вам скажу так. Если вы видите на сцене стендап-комика или импровизатора, который прям искрит — потом подойдите к нему. Поговорите после. Человек двух слов не скажет. Потому что вся энергия ушла туда, на сцену.
Самые лучшие — это те, кто вне сцены искрят? Нет. Наоборот. На сцене они искрят. А вне — схлопываются.
А если вы видите человека, который вне сцены шутит, шутит, шутит — душа компании — он выйдет на сцену и будет работать в тишину. В глухую тишину. Потому что он уже всё рассказал до выхода.
А посмотрите на комика, который стоит в уголке. Который что-то себе думает. У которого блокнотик или он в телефон смотрит, где у него заметки. Самодостаточный.
Но как только придет его время выходить на сцену – он выйдет и будет искрить. Будет открытый и уязвимый одновременно. А сойдёт со сцены — скучнейший человек. В том смысле, что он не общается. Он бережет себя, защищает.
Поэтому интровертные люди – не чистые интроверты, чистых не бывает, общаться всё равно нужно – но люди, склонные к интроверсии — они на самом деле лучше и как комики, и как играющие люди.
Любимейшие образы в кино, например, создали закрытые люди, которые никого не пускают в свою жизнь.
Это очень важное умение для любого творческого человека, который выходит на сцену и отдает часть себя сцене и зрителям, аккумулировать энергию внутри, сохранять ее, чтобы потом в нужный момент тратить. Не расплескать, донести и отдать столько, чтобы хватило и на людей и на себе осталось.
В быстрых формах, классических, перед выходом на сцену принято разминаться. Высокоэнергичные разминки. В кругу. Физические. Чтобы выбежать на сцену на пике энергии.
Я считаю, что для длинной формы, особенно для импровизации на скорости жизни, это вредно. Контрпродуктивно.
Я часто вижу: команда искрит на разминке, потом выходит на сцену и схлопывается. Всё. Потому что энергию, которую они могли принести на сцену, они уже потратили.
Берегите энергию. Её очень мало.
Как энергия физическая: утром встал, выпил кофе, потянулся, пошел — полон энергии. К концу дня она иссякает. Нужно ложиться спать. То же самое с этой энергией — её нужно беречь. Концентрированно, по чуть-чуть выдавать, беречь себя.
На определенные моменты я могу раскрыться — а потом схлопнуться. Вот я уйду от вас сегодня, после интервью, и буду букой, лучше со мной не разговаривайте.
И это не потому, что я не хочу ни с кем общаться. Это потому, что после импровизированного спектакля я ухожу в свой мир . Есть выход из него. И у стендап-комиков то же самое — к ним лучше не подходить после. К стендап-комику после большого концерта тоже лучше не подходить. Иногда они стоят специально, чтобы общаться со зрителями — но вы посмотрите на их глаза. Они в другом мире.
Час выступления — часть этого времени нужно выходить обратно. Как минимум час. И лучше одному. И лучше не пить после. Алкоголь мешает. Я за собой замечал: это очень важно.
Там что-то происходит. Что-то обязательно перестраивается. Потому что мы — результат трансформации.
Импровизированный опыт — любого выступления, особенно когда много людей смотрят на тебя — это что-то другое. Там какой-то мир.
Сходятся два человека на сцене — и появляется третий мир между ними. Реальный абсолютно. А потом сценическое время заканчивается, ты уходишь со сцены — и этот мир разрывается, или отрывается от тебя.
Но часть его все же остается в тебе.
Идея параллельных миров — она абсолютно реальная. Потому что практика импровизационная… я занимаюсь этим тринадцать-четырнадцать лет. Я иногда Я попадаю в абсолютно реальные жизненные ситуации — и у меня чёткое ощущение, что я это видел. Либо играл. Либо видел во сне.
Дежавю? Да. Но никто не знает, что это такое. А оно есть. И оно приходит, если ты регулярно поддерживаешь пластичность своего головного мозга. Делаешь что-то, что для тебя — большой вызов. А выход на сцену — это огромный вызов. Каждый раз.
И если ты в профессии, которая поддерживает эту пластичность — у тебя возникает ощущение в реальных жизненных ситуациях: у меня появляется уверенность, что я знаю, что в этой ситуации делать.
Как будто ты репетировал это. Как будто ты был уже там. И ты попадаешь в эту ситуацию — абсолютно бытовую — и понимаешь: «Я знаю, что сейчас произойдет. Я знаю, кто эти люди. Я знаю, как себя вести.»
И то же самое на сцене: я выхожу на сцену и — знаю. Без объяснений. Просто знаю: что мне делать, что говорить, кто я, где я.
Импровизированная практика позволяет… понимаете, она позволяет то, что нельзя отрепетировать.
Ты не репетируешь жизненные ситуации. Ты не можешь отрепетировать всё, что с тобой случится. Но ты вводишь себя в состояние. Сбалансированное. Гибкое. Очень динамичное. Расслабленное и сконцентрированное — одновременно.
И когда ты попадаешь в сложные ситуации, иногда прямо кризисные — ты чувствуешь себя спокойно. Такое ощущение, что ты знаешь, что тебе нужно.
Ну, расскажите какие-то…
Три года назад у меня умер папа. Умер неожиданно. От ковида. Просто задохнулся.
Я ему сделал последний звонок. Его уже увозили в интенсивную терапию. Он сказал последние несколько слов — и всё. После этого его увезли.
И ты попадаешь в ситуацию, когда вдруг… на тебе всё заканчивается. Понимаете? Вот ты здесь. Никого нет. Ты всё должен делать.
И состояние удивительное. В том плане, что ты как бы видишь себя со стороны. Ты ходишь. Делаешь что-то. Руки, ноги работают. Ты куда-то звонишь, с кем-то разговариваешь, о чём-то договариваешься. Потому что нужно тысячу вещей сделать. И причём сделать одновременно.
На это накладывается твоё эмоциональное состояние. И вот здесь — этот кризисный момент. Когда человек трансформируется.
Я видел людей. В морге. Когда ездил оформлять документы. Многие не знают, что делать с собой. Именно с собой. И они очень резко выходят на конфликт. Срываются на крик.
А здесь…
Я это записываю на импровизацию. Потому что я не занимался ничем последние десять лет до этого — но здесь сработало что-то другое.
Ты понимаешь: огромное количество вещей нужно сделать. Ты эмоционально потрясен. Но одновременно — ты собран.
И такое впечатление, что что-то тебя ведёт. Какая-то рука тебя ведёт и говорит: «Дима, вот это сделай. Потом вот это. После этого — не забывай. Вот это нужно сделать. Спокойно. Сейчас всё сделаем. Сейчас всё разберёмся.»
И так и произошло.
В импровизации очень часто такое бывает на сцене. Именно: ты сначала делаешь — а потом понимаешь, что ты сделал.
Я такой: «Всё правильно! А как я это сделал? Как-то само. А кто меня вёл?» Импровизация вела. Понимаете?
Поэтому она и называется — импровизация на скорости жизни.
Потому что жизнь… мне кажется, мы очень часто думаем о себе больше, чем мы есть на самом деле. Вот, например, нам кажется, что мы решаем. Что мы ведем жизнь. Что мы создаём.
Нет.
Вокруг нас огромная машина. Ты там — винтик, маленькая шестеренка. И в моменте ты думаешь: вот все люди, вот наша бедная планета, всё сходится на тебе?
Нет, нет, нет. Даже не думай. Что-то ведёт. Каждый раз что-то ведёт. Какая-то рука тебя ведёт.
Вы верите в Бога, да?
Да. Я верю, что есть кто-то. Ты умираешь, ты к нему попадаешь. И если в этой жизни ты был там стендап-комиком, например, шутки шутил, угу, вы садитесь с Ним и начинаете ваши шутки, твои шутки с Ним разбирать.
Он говорит: «Дима…» Ну вот, и достает листочек и я вижу, там три шутки мои. Вот это я думаю: «Ну, сейчас вот убьёт меня второй раз за эти шутки».
«Вот это было хорошо», — скажет, три шутки.
А потом достанет огромную пачку, все самые… ой, все вот эти вот за счёт других людей шутки, вот эти вот все ниже пояса, самые вот неудачные. И я думаю, ну сейчас он меня разберёт, сейчас скаже. А Он говорит: “Вот, смотри, Дима, как нужно было сделать на самом деле.” И Он будет мои шутки добивать».
Потому что Он Бог, правильно, Он не знает, что такое ненависть, Он знает только, что такое любовь.
Я помню один момент на ваших курсах. Вы говорили об импровизации, о принципах — «поддерживать партнёра», «слушать», — и вдруг сказали фразу, которая врезалась в меня намертво: «Открывая мир лучше». Даже книга ваша так называется.
Если бы с ваших курсов можно было вынести только что-то одно, я вынесла бы именно это. И знаете, оно осталось со мной на годы.
Вот, что самое трудное: когда начинаешь импровизировать, первое, куда тебя несёт — в черноту. Скатиться туда легко, как с горки, даже усилий не надо. А вот удержаться на этой планке, помнить, что мир нужно открывать лучше, а не хуже, — это требует всего тебя. Потому что иначе зачем? Мир хуже — он и так понятен. Он вокруг нас, мы в нём живём. А ты попробуй сделать его лучше здесь и сейчас. Это сразу переводит сознание на другой уровень. Что бы ты ни делал на сцене — помни это.
Я теперь делаю с собой такую штуку. Встречаю человека — иногда мимолетно, первый и последний раз в жизни. Думаю: «Ну вот, больше никогда не увидимся, и слава богу». Но если я позволю себе думать о нём плохо — он это сразу увидит. Даже если я ничего не скажу. Мы стоим, молчим, а моё тело уже всё сказало за меня. Напряженные плечи, закрытая поза, взгляд в сторону. Мы — универсальные сканирующие машины, мы считываем друг друга мгновенно.
И тогда я делаю простую вещь. Я себя переключаю. Ищу, чем можно восхититься в этом человеке.
Вот понимаете — часы. Я часов не ношу, у меня запястье тонкое, ничего не держится. А у него часы лежат на руке как влитые, прямо созданы для него. Я смотрю на это и думаю: «Класс. Как ему идут эти часы. Как здорово они сидят». И я заставляю себя найти эту светящуюся точку. Даже если человек мне не нравится, даже если он, по честному, гад последний. Я ищу одну вещь.
И как только я её нахожу — всё меняется. У меня меняется выражение лица. А на лице у нас сорок с лишним мышц, целый оркестр, и вот он начинает играть по-другому. Глаз по-другому работает. Ты становишься открытым, тело расслабляется.
Вот представьте: вы идёте по аллее парка. Вечер. Навстречу — шумная компания молодых ребят. Что возникает сразу? Я знаю что. Напряжение. Мысль: «Сейчас заденут. Что-нибудь скажут. А то и похуже». Особенно если ты женщина. Это уязвимость мгновенная, древняя, она в теле раньше, чем в голове.
И если оставаться в этом состоянии — так и произойдёт. Они, может, и не хотели ничего плохого, но крикнут вслед, или посмотрят, или плечом зацепят. Потому что ты уже подал им сигнал: я жду от вас плохого. Ты уже назначил их монстрами.
А я делаю иначе. Я представляю за ними истории. Прямо там, на ходу. «Вот этот парень — он мне машину чинил. Крыло хорошо сделал, молодец, до сих пор краска держится. А этот — с моей дочерью в школе учился, я помню. А вот тот…» Раз, раз, раз — я набрасываю на них эти истории, как одеяло. И моё тело расслабляется. Плечи опускаются. Лицо становится другим — не расхлябанным, нет, а открытым. У меня улыбающийся глаз.
И я прохожу сквозь них. Они меня не трогают. Иногда я могу даже остановиться и заговорить. Но главное — я прохожу. Потому что они чувствуют то же, что чувствовала бы я сама: идёт человек, открытый, спокойный. Ну и пусть идёт. Не буду его трогать.
Это ментальный трюк, почти фокус. Ты меняешь отношение к людям — и вдруг видишь перед собой не монстров, а человеческие лица. Со своими историями, со своими часами, которые им идут.
Я не знаю статистики. Но мне кажется, что человек, который занимается импровизацией в хорошем месте, в конце концов становится именно таким. Пластичным. Гибким. Он не забывает о самозащите, нет, но он в первую очередь видит в людях хорошее. Даже если этого хорошего — один процент. Даже если перед тобой человек, который — ну сволочь последняя. Ты попробуй найти в нём одну вещь. Одну-единственную.
И ты увидишь: его монстроидная часть вдруг уменьшится. Сразу. Значительно. И ты подумаешь: «А почему, интересно…» — и уже не сможешь относиться к нему как раньше. Потому что ты открыл в нём человека. А это, кажется, и есть тот самый принцип. Открывая мир лучше.
Вы говорите: за каждым человеком стоит история. И в импровизации это не просто важно — это фундамент. Всё на нём держится.
Что такое история в импровизации? Когда два человека выходят на сцену, между ними возникает третий мир — импровизационный. И в нём появляются такие маленькие окошки. Дверки даже. В мир людей.
Я делаю очень простое упражнение. Прошу ребят уйти в своё прошлое и подумать о тех моментах, когда было хорошо. Не счастье — счастье слишком большое слово. А именно момент радости. Секунда. И рассказать о нём. Я называю это «светлое воспоминание».
И определить его можно одним вопросом: «Достоин ли этот момент того, чтобы отобразить его маслом на холсте и повесить на стену твоей галереи жизни?»
Обычно это очень простые моменты.
Я маленькая. Сижу в коридоре — вот, недавно это было, прямо вижу. Моя мама стоит перед зеркалом, собирается, и заводит свои наручные часы. Она делает вот так — и заглядывает в большую комнату, где висят большие настенные часы. Сверяет время. Я маленькая, сижу и смотрю. Кисть её руки. Часы. Этот жест — вот так. И взгляд туда, в комнату. Вот момент счастья у человека. Она потом говорит: «Я забыла совсем про это, а тут оно вышло
Вот это и есть история, которая стоит за человеком. Это и есть настоящий человек — тот, кто настолько любит свою маму, что пронёс через всю жизнь вот это воспоминание. Там нет событий, меняющих жизнь. Нет движения, драматургии, поворотов. Там есть замерший момент счастья.
И если после импровизационного спектакля ты можешь сказать: «Это такой человек, у которого в жизни были вот такие моменты — он так стоит, так смотрит, так поправляет волосы», — вот это и есть история людей, стоящая за ними.
Настоящая история — это моменты, достойные масла на холсте. В рамку. Ты приходишь и смотришь. Потому что большое изобразительное искусство — это не натюрморт. Не просто девочка сидит. Там целая история: почему она сидит, почему так, почему эти фрукты, почему этот свет. «Опять двойка» — это же история! Собака не врёт, животные не обманывают. Если группа людей заходит в дом — к кому животное бежит первым? Это говорит о многом.
И все эти истории берутся из памяти. Мы основываемся на своей жизни. Мы возвращаемся к этой вселенной, до сих пор не разгаданной, — вселенной нашего мозга. Как мы храним воспоминания? Как они пересекаются? С чем? Как трансформируются? Что мы выуживаем оттуда первым?
Два человека стали свидетелями одного события. Попроси потом рассказать, что случилось — получишь две абсолютно разные истории.
Иногда проходишь мимо человека, улавливаешь аромат — и вдруг останавливаешься. Не можешь идти дальше. Потому что вдруг вспомнил. Запах. Или звук старого трамвая. И всё — тебя выдернуло.
Мы живём в мире, который реален и нереален одновременно. Мы же не воспринимаем себя как есть на самом деле. Я думаю о себе: «Я езжу на Mitsubishi Outlander 2013 года». Но я же не езжу на Mitsubishi Outlander 2004 года у себя в голове. Я езжу на совершенно другой машине. Понимаете? В своей реальности каждый живёт — в своей. Я вот сейчас ехал на BMW X5, как минимум. А в другие времена, когда надо ехать медленно, я еду на своей «четвёрке», еле-еле, груженный. Мы не знаем, как люди нас видят.
Поэтому последнее время я свои курсы начинаю с одного упражнения. Я подсмотрел его в Чикаго. Там был пятинедельный курс, полтора месяца, и это упражнение мы делали в середине, когда люди уже более-менее друг друга узнали. На сцену вызывали человека, и пятнадцать человек должны были сказать, почему он классный: «Мне нравится в тебе то-то…»
А я начинаю с этого в первый день. Садится человек. Группа людей, многие не знают его. Но нужно спросить себя: «Вот этот человек классный — почему?» И сказать ему: «Ты классный, потому что…» Это может быть связано с внешностью, с чем угодно.
Удивительно то, что, встречая человека, мы автоматически присваиваем ему качества. Мы его не знаем — но мы его уже знаем. Понимаете? Какие-то черты считываем мгновенно. Раз — и готово: такой человек. Потом, если общаешься, либо опровергаешь («нет, оказался другой»), либо подтверждаешь. Идёт вероятностное прогнозирование.
И вот я начинаю с этого упражнения — и люди прямо расплываются. Они не ожидают, что другие, не зная их, будут говорить, почему они классные. И очень часто попадают. Прямо в точку.
Вот группа. Сидит женщина. Другая говорит: «Ты классная, потому что ты такие вещи делаешь руками. Вот ожерелье, которое ты сама сделала». И начинает рассказывать. Они друг друга не знают. Первый раз видят. И потом человек стоит: «Откуда ты знала? Как ты попала? Я действительно этим…»
Откуда? Значит, есть что-то. Значит, мы должны себе больше доверять в этом плане — именно в присуждении хороших признаков людям. Потому что увидеть недостатки — без проблем. Ой, боже мой, да мы весь день можем говорить о том, какие люди не такие. А ты попробуй сначала, перед тем как сказать, что с человеком не так, сказать, что в нём хорошо. Хотя бы одну вещь.
Вот весь импровизационный подход на этом построен. На этой скорости. Как только ты начнешь это делать — тебе станет легче. Потому что ты говоришь: «Он классный!» И внутри что-то отпускает.
Дмитрий, а вот у вас есть ещё курс по сторителлингу? Вы там обучаете создавать истории, рассказывать?
Личный сторителлинг. Сторителлинг вообще разный. Зайдите в любой поисковик, наберите «сторителлинг» — и увидите. Есть сторителлинг бизнес-уровня: построение истории бренда. «Был такой-то человек, он решил завести себе сыроварню». И фамилия у него ещё такая особенная — вы сразу понимаете, о ком я говорю. А на самом деле за этим стоит совершенно другая, реальная история человека. Это первое.
Второе — сторителлинг актёрский. Очень интересно, кстати. Ребята берут классические тексты — «Войну и мир», например, — и пересказывают со сцены, как будто разговаривают с людьми. Это другой текст, другой подход.
Я учу личному сторителлингу. Я учу людей рассказывать свои собственные истории.
У меня такой принцип: я учу тому, что умею сам. Импровизации — значит импровизации. Сторителлингу — значит сторителлингу. У меня уже четыре сторителлинговых спектакля. Четыре часа историй про себя, про своих. Четыре часа — я уже проговорил свою жизни.
Это очень сложно — понять, как рассказывать о своей жизни. Потому что когда мы рассказываем историю, мы часто хотим понравиться. «Сейчас расскажу историю». И вытаскиваем что-то анекдотичное — неожиданный поворот, развязка, все засмеялись. Но в таких историях часто тебя самого нет.
А история человека, который стоит за человеком, — она другая. Мы же смотрим на свою жизнь изнутри и думаем: «Чё там рассказывать? Чё там интересного? Ну живу и живу. Руки есть, ноги есть. Где-то чего-то делаю».
Но если ты нормальный, без патологии человек, интересующийся людьми, то история другого для тебя должна быть безумно интересна. Почему? Потому что ты просто этой жизнью не живёшь. Это другой мир. Каково это — быть в другом теле? В других обстоятельствах? Быть рождённым в совершенно другом месте, разговаривать на другом языке? Это безумно интересно. Ты никогда не поймёшь этого на сто процентов.
И вот на курсе сторителлинга я учу людей посмотреть на свою жизнь глазами искренне интересующегося тобой человека. И тогда ты понимаешь: твоя жизнь достойна рассказа. Любая жизнь любого человека. Выйдите на улицу — там дорожные работы ведутся, стоит человек с лопатой, убирает. Жизнь этого человека безумно интересна. Просто нужно уметь это увидеть и рассказать.
Этот курс учит рассказывать о себе. Он не привязан к импровизации напрямую. Если ты просто хочешь научиться рассказывать о себе — это одно. Импровизация пересекается с этим, когда ты выходишь на сцену. Потому что импровизация учит спокойно относиться к состоянию неопределенности. Ты выходишь — и не знаешь, как тебя примут.
Я хожу по открытым микрофонам, стендап-микрофонам. Везде разные люди. Иногда думаю: «Этим молодым ребятам не будет интересен мой материал. Я взрослый человек, рассказываю про семью, про жену, шучу про взрослых детей». И сидят молодые ребята — смеются.
А вчера сидели взрослые люди. Я думаю: «Ну вот этим-то точно будет интересно». И — маска. Только вот так улыбка. Многим людям трудно смеяться, трудно показывать эмоции. Особенно людям моего возраста. Я смеюсь надо всем. Меня посади — и я буду смеяться. А обычные люди, закрытые в жизни, они берегут себя. Особенно мужчины. И женщина вчера сидела серьёзная такая — только раз вот так сделала, какая-то улыбка промелькнула.
Это другое искусство. Другой жанр. Сценический, устный. Мы говорим, пишем — но мы не пишем, мы проговариваем. Проговариваем свою жизнь.
И это очень терапевтично. Многие приходят ко мне именно за этим — проговорить свою жизнь. Но отличие от терапии большое. Эффект наблюдается, но если ты пришёл за терапией на курс сторителлинга — лучше этого не делать. Нужно приходить просто проговорить. Проговорить свою жизнь. Очень помогает.
После этого человеку легче рассказывать о себе. Легче знакомиться. Потому что заговорить с незнакомым человеком — это очень сложно. Но если ты уже свою жизнь проговорил, ты встречаешь другого человека иначе.
Есть такие истории в жизни людей, о которых они никогда не говорят. Семейные трагедии. Они случились — и люди больше не говорят о них. Даже за семейным столом. Эта история висит над ними. Но если её проговорить — станет очень легко. Легко потом вспоминать.
Я общаюсь с одной женщиной очень долго. И она только недавно узнала, что у меня был брат, который умер от рака в восемнадцать лет. Я, когда ей об этом говорил, — я очень спокойно об этом говорил. Мой первый моноспектакль, сторителлинговый, как раз был этому посвящён. Тому, как это на меня повлияло. «Дом с окнами в небо» называется. Если бы я этого не проговорил, если бы не сделал целый часовой спектакль, я бы так спокойно об этом не говорил. Никогда. Не сейчас.
Она такая: «У тебя был брат?» Я говорю: «Да». — «Я не знала». — «Ну, я потому что не говорил. Восемнадцать лет, умер от рака».
И спокойно я это говорил. Потому что я уже проговорил это. Записал. Проговорил на незнакомых мне людей. И я это принял.
Мы просто несём эти истории. Они висят над нами всю жизнь. И только когда подходят последние годы, начинаются те самые разговоры — когда ты уже бабушка, дедушка, и ты такой: «А вот это было, а вот это было…» Почему сейчас-то? Почему нельзя сразу принять? Принять и признать: да, это было.
А для этого нужно проговорить.
Поэтому современная терапия — разговорная. И все думают: «Ну чё там человек говорит? За что деньги берёт специалист? За что восемь тысяч за час? Мы просто посидели, поговорили».
Но это не просто посидели, поговорили. Разговор — лишь фасад. Слова — это витрина того, что происходит у вас в голове. Если человек знающий, специалист, он видит. Он знает, какие вопросы задавать.
«Клан Сопрано» — пожалуйста. Я каждый раз пересматриваю первый сезон, особенно пилотную серию. Боже мой, как это сделано классно. Как красиво. Я с удовольствием пересматривал буквально вот на Кинопоиске. Потому что правда. Всё. Понимаете?
Сделано с заботой. Такие образы. Вот этот большой, сильный мужчина, одновременно слабый — падает. Всё нормально с ним. Он падает потому, что утки улетели. Это что такое? И она, как специалист, знает. А он такой: «А за что вы деньги берёте?» Она говорит: «А вы как считаете, за что я деньги беру?»
Здорово же.
Огромный, сильный, властный мужчина, который решает судьбы людей — в буквальном смысле решает, оставить человека в жизни или нет. И он падает. Потому что он уязвим.
Все мы уязвимы. И чтобы признать это, нужно идти вот к этой женщине. Которую можно вот так, одним движением, лишить жизни — она сидит, а он вот так и ушёл. А она видит. Потому что училась.
А что вас вдохновляет? Я поняла: своя жизнь. На импровизацию, на истории — это только своя жизнь?
Нет более бесконечного источника. Жизнь — бесконечный источник вдохновения. Просто нужно на неё посмотреть.
Мы в основном смотрим и говорим: «Там что смотреть? Не нужно обо мне ни говорить, ни думать. Ничего интересного в моей жизни не происходит». Ложь. Неправда. Сами себе врёте.
Я живу. Я вот сколько лет прожил и не умер. Я жив до сих пор — значит, что-то я правильно сделал. Я встречал людей. Я влюблялся. Я разочаровывался в людях. Я совершал ошибки. У меня были потрясения. У меня были победы. Неужели это неинтересно? Это интересно.
Просто нужно на это посмотреть — не самовлюблённо, а реально, фактуально. Но одновременно посмотреть на свою жизнь, ожидая от неё лучшего. Именно открыть свою жизнь. Не вгонять себя в яму, где всё плохо: я такая, я сякой, никто меня не любит, я никому не нужна. Бред же. Зачем?
А вытащить себя оттуда. Как Мюнхгаузен. Вытащить себя и сказать: «Сегодня я восхищаюсь вот этим маленьким чудом, которое со мной произошло». Сегодня у меня идеальная причёска. Почему нет? Если это факт — почему нет? Ну скажи: какая последняя комбинация косметических средств была применена? Ну-ка, дай вспомню. И ты хочешь остановиться: «А! Ну классно! Ну всё!» Почему нельзя остановиться в моменте и ощутить, как волосы на ветру развиваются?
Это доля секунды. Но эта доля секунды тебе весь день сохраняет. Ты идёшь сильный после этого.
Вот я вчера вышел из машины. Она встала каким-то удачным ракурсом. Машины же разные, а эта встала таким ракурсом — её называют «бочкой», Outlander старый, — а она так встала, и я думаю: «М-м-м, какая же ты у меня ладненькая». Я с машиной разговариваю. И она стояла той стороной, где у меня была авария, где я поменял капот и левое крыло. Она как раз капотом и левым крылом стояла. Если фотографию так сделать — её сразу купят. «Какая ж ты у меня ладненькая».
Вот эта секунда. А до этого была очень сложная ситуация. Буквально только что. Но я увидел это — и всё. И я опять вошёл в равновесие. Я опять себя сохранил. И я иду опять спокойный, уверенный. Хотя знаю, что жизнь никогда не будет спокойной и уверенной. Всегда будет неопределённость. Но ты ощущаешь себя спокойно.
Это искусство — видеть моменты счастья. Моменты красоты. Они микроскопические. Счастье — вот такое. Несчастье — огромное. Несчастье мы видим: оно на тебя глыбой падает, оно тебя крушит. Это гранит уже. Всё. Ты лежишь под ним.
А моменты счастья — они маленькие. Раз — и ты их схватил. Но там столько энергии. Её хватает, чтобы весь день ты ходил спокойный и собранный. Если их собирать, по крупицам в день, это позволяет тебе идти дальше. Позволяет быть по-хорошему неупокоенным.
Я вот думаю о себе: «Зачем? Зачем ты туда идёшь?» Мне один человек сказал: «Ты же уже импровизатор. Зачем тебе стендап? Зачем тебе мучиться?» Потому что это мучение. Зачем идти туда?
А потому что в человеке должна быть неупокоенность. Особенно в мужчине. Я про себя говорю. Отличие настоящего мужчины не в том, что он может над другим человеком доминировать — физически, например, что очень ценится. Отличие настоящего мужчины, мне кажется, в том, что он не может быть успокоенным на сто процентов. Он всегда куда-то идёт. До конца жизни — всё время туда идёт.
Вот смотришь на человека — безумно талантлив. Но он в свой талант не идёт. Понимаете? Ему там неинтересно. Там нет сил, нет труда. А идёт туда, где таланта меньше. Где легко — туда неинтересно. Мы хотим преодолевать. Как будто я не заслужил этого. Вызов. Как будто поколения людей до меня преодолевали препятствия, чтобы я легко это сделал в жизни, чтобы у меня был этот талант, идеальный музыкальный слух, руки, приспособленные для мелкой моторики. А люди туда не идут. Идут туда, где трудно. Почему? Потому что там трансформация. Там вызов. Там движение вперёд.
Поэтому я думаю: «Зачем ты всё это делаешь? Зачем ты себя мучишь?» Потому что неупокоенность. Без неё не будет прогресса. Без неё наши дети — вернее, дети их детей, или даже дети детей их детей — у них будет вот этот талант. Вот этот навык, который я приобрёл, превозмогая себя, здесь, в моменте, — он будет там. Я для них это делаю. Для своих пра-пра-пра-правнуков. Чтобы эта способность у них была. И в любой момент её можно было использовать. Потому что она не уйдёт. Она настолько в тебе, потому что за тебя поработали гены.
Ты смотришь на человека — безумно красив. Настолько красив, что ей даже не нужно ничего делать. Просто сидит и всё. Вот так на тебя смотрит. Одно слово сказала — она это заслужила. Она такая родилась. Ей легче по жизни. Красивым людям легче по жизни.
Поэтому люди себя загоняют в форму. Держатся. Поэтому я подтягиваюсь каждый день. Делаю упражнения. Хотя мне больно. Ты думаешь: «Ну вот, идеальный вес». У меня при росте 176 — 70 кг. Я думаю: «Ну куда ещё?» По формуле «176 минус 100» у меня ещё шесть килограмм запаса. Я могу спокойно наесть. Но я не могу. Потому что я должен держать себя в форме. Потому что я должен быть активным.
Сколько активных лет осталось? Мне сейчас 48. В январе будет 49. Сколько у меня осталось активных лет? 48 — это, конечно, не производит впечатления, да. Это обман. У меня есть шутка, что я здесь ни при чём — опять гены. Я очень на свою маму похож. Но образ жизни тоже.
Я заметил: мужчина начинает набирать вес, когда у него всё хорошо. Я по себе помню. Я начал набирать вес, когда женился, появился ребёнок, у меня была хорошая работа. Я много зарабатывал. Прямо сразу после института. Через год-три. Прям начал хорошо зарабатывать. И всё от меня зависело. Я сам этого добился. Это не было: меня куда-то устроили. И вот в этот момент я набрал.
И я помню момент, после которого понял: надо что-то делать. Мне мама сказала: «Ты знаешь, а тебе даже идёт». И как только тебе говорят это, ты такой: «Блин, всё. Надо что-то делать». Это такой комплимент — убийственный. Это вообще не комплимент. Ты думаешь: «Ой, боже мой. Ну всё, Дима. Запустил».
Поэтому — в защиту скуфов. Скуф — это мужчина, который себя распустил, набрал вес. Обычный. Женатый. Есть ребёнок. Есть какая-то работа, которую он не особо любит. Сидит. И пишет злобные комментарии. Обычный хейтер. В защиту скуфов: это удивительный термин, кстати. Абсолютно русский. В отличие от остальных — всё англицизмы. Слово «скуф» — от фамилии Скуфьев. Был такой человек, который дал название этому типу мужчины.
В защиту скуфов: в основном это хорошие ребята. У них всё хорошо. Просто они расслабились. Им не нужно привлекать женщин — вот она, женщина, рядом. Всё хорошо. Продолжение рода нормально. Дети. Работа есть вроде. Какая-то машина вроде тоже. Дача. Квартира. Нормально.
Но успокоенность пропадает. И он почему комментарии злобные пишет? Потому что он в первую очередь ненавидит себя в этот момент. Он понимает, что где-то успокоился. А мужчина не может успокоиться. Он должен — вперёд, вперёд, вперёд. Поэтому мы на десять лет меньше живём. Шутка. Шучу.
Я в Америку в 35 лет полетел заниматься импровизацией. Кризис среднего — абсолютно реальный. 35 лет. Я полетел. Зачем — никто не знал. Я сам не знал, зачем я полетел. Но полетел. Так случилось. И привёз фактически импровизацию в Россию в структурированном виде. Моя книга — единственный источник структурированных знаний об импровизации. Всё. Больше нет. В 35 лет.
Я приехал оттуда и поехал в магазин «Метро». Купил три велосипеда. Или даже четыре. На всех. Но ездил только я один. Я каждый год покупал по велосипеду. Самый дешёвый в «Метро». К концу сезона он у меня разваливался. Я покупал новый на следующий сезон. У меня было лишних десять килограмм.
Я помню, как первый раз сел на велосипед. Проехал буквально два-три километра. Вернулся обратно. Я помню до сих пор эту картину. Я стою на лифтовой площадке у себя дома. Новый велосипед. И у меня под ручьём просто — пот с меня льётся. Заходит какой-то человек. И я вижу, как он смеётся надо мной. Про себя. Потому что я действительно выглядел комично. И я в этот момент такой: «Всё, Дима. Чтобы не было вот этих «тебе даже идёт». Чтобы люди не смотрели».
Я потом этого человека увидел через несколько лет. Я уже забегал с велосипедом, просто заносил его. И я видел, что он меня не узнаёт. Он смотрит: «Вот парень в форме. Молодец». А он уже не помнит меня того. Я не мог проехать два километра на велосипеде. Сердечная мышца не была тренирована. Вообще ничего.
Для него я уже был другой человек. Ты можешь себя изменить спокойно.
Трансформация может быть физическая — это абсолютно реально, на своём опыте. И трансформация самая трудная — на уровне отношения к жизни. Как ты к людям относишься. Как ты смотришь на них. Даже если ты интровертный человек. Как я. Я могу спокойно сидеть в своих мыслях. Я даже уже не читаю — я в детстве всё прочитал, что мог. А сейчас астигматизм, тяжело читать. Но теперь я пишу сам. Вот такая трансформация.
Трансформация человека бесконечна. Это нужно осознать. Ни в коем случае нельзя успокаиваться. Нельзя. Потому что есть и женский вариант скуфа. Женщина, которая сдалась. Которая успокоилась. Которая не следит за собой. Которой всё равно. Это грустно. Ты видишь таких людей. И если ты несочувствующий человек, ты будешь пальцем указывать: «Э, смотри какая». Но я понимаю — что-то сломалось в человеке. Он сдался в определённый момент. Согласился с тем, что это так.
Это может быть просто период. Через неделю он на другой полосе. И ты встречаешь этого человека потом и думаешь: «Это она же? Совершенно другой человек». В этот момент нельзя людей толкать дальше вниз. Их нужно поддерживать. Искать в них хорошее. Когда ты видишь такого человека — обязательно поддержать. Обязательно найти комплимент. Искренне. Это очень трудно, кстати. Мы не умеем делать комплименты. Найти хорошее в человеке и искренне, в комплиментарном виде подчеркнуть словами — очень сложно. Нужно этому учиться. Импровизационная практика этому помогает.
С чего начать человеку, который хочет научиться о себе говорить? Какие-то практические советы?
Вспомните светлые истории в своей жизни. Проговорите их. И проговаривайте их без глаголов в прошедшем времени. Это очень важно. Как в импровизации: делай всё, чтобы находиться в настоящем времени. Прислушайтесь к своему языку. В каком времени вы говорите? «Я сделал, я сделала» — или «я делаю», «я нахожусь»?
Делайте всё, чтобы быть в настоящем времени. В буквальном смысле. Начинайте с поиска секундных состояний радости. Рисуйте себя в голове. Картину. Прямо описывайте подробно. Что я делаю сейчас. Где я сижу. На что я смотрю. Опишите предмет, если он есть у вас в руках. Подробнейшим образом. Что он собой представляет.
Основная идея — заставить себя остановиться в моменте и подробнейшим образом прописать момент радости. В настоящем времени. «Я делаю. Я сижу. Я смотрю. Я вижу. Я ощущаю».
Всё, что в прошлом, в прошедшем времени, очень часто негативно. Особенно с отрицаниями. Прислушайтесь к своему языку. «Я не сделала», «у меня не получилось» — это нужно убрать. А что получилось? А что получается? Задайте себе этот вопрос. Увидеть момент радости. Остановиться. Впитать его. Проговорить. Даже вслух. Пусть смотрят. Или в голове у себя отметить.
Начните собирать такие моменты. Это окошки. Дверки в область воспоминаний. Почему мы не помним? Потому что нас выбрасывает оттуда. Защищает нашу психику. Мы вспоминаем сразу плохое. Кто нас обидел — заснуть потом не можем.
А если входить в область воспоминаний через светлые истории, через светлые моменты — это форпосты. Ты там остановился. И этот свет освещает вокруг небольшую область. Потом ещё. Потом ещё. И как только ты этот навык автоматизировал, ты начинаешь вспоминать всё больше хорошего, что было у тебя в прошлом. Это позволяет тебе оставаться там и вспоминать всё.
Маленькие воспоминания тянут за собой всё хорошее. Они позволяют тебе не выбрасываться оттуда. Забывать-то надо. Мы не просто так забываем. Но если хочешь вспомнить — заходить нужно не через травму, не через трагедию. А через светлые моменты. Секундные. Даже меньше секунды.
Это позволит тебе там остаться. Ты вспомнил: «А! Ещё вот это было. Ещё вот это… Боже мой, какое у меня было платье на выпускном! А я забыла». Понимаете? Вот так вот.
Спасибо, Дмитрий, что пришли. Очень интересная получилась беседа.